Сергей Мирный был одним из ликвидаторов аварии на ЧАЭС. Теперь он пытается превратить зону отчуждения из символа поражения в символ победы (и центр туризма). А еще — совсем не боится радиации

Автор:
Антон Семиженко
Редактор:
Дмитрий Раевский
Дата:
Сергей Мирный был одним из ликвидаторов аварии на ЧАЭС. Теперь он пытается превратить зону отчуждения из символа поражения в символ победы (и центр туризма). А еще — совсем не боится радиации

Каролина Ускакович / «Бабель»

Харьковский химик Сергей Мирный участвовал в ликвидации аварии на Чернобыльской АЭС в июле 1986 года. После он написал о своем опыте несколько книг, а желание разобраться в психологических последствиях аварии заставило его получить еще одно образование и стать гидом. Сейчас он руководит одним из крупнейших туроператоров по Чернобыльской зоне отчуждения, издает книги, сотрудничает с иностранными университетами и учит гидов рассказывать об аварии не как о поражении, а как о символе преодоления проблем. Корреспондент «Бабеля» Антон Семиженко поговорил с Сергеем Мирным, почитал его работы и рассказывает, как ликвидатор собирается превратить зону отчуждения в туристический центр и почему не боится радиации.

Я познакомился с Сергеем Мирным в марте 2019 года, когда с группой журналистов ехал в Припять. Это была моя первая поездка в зону. Деревья еще не расцвели, так что сквозь ветви можно было разглядеть свидетельства того, что когда-то здесь жили люди. Десяток полуразвалившихся стен в километре от Чернобыля — это все, что осталось от деревни Залесье, некогда крупнейшей в районе. От соседних Копачей сохранилось лишь здание детсада: остальные строения из-за радиоактивности снесли и засыпали землей. Впрочем, несмотря на мрачный пейзаж вокруг, атмосфера в автобусе была позитивной.

Заброшенный дом в зоне отчуждения.

Каролина Ускакович / «Бабель»

― В чернобыльской зоне популяция хищников — лучшая в Украине. Рыси, волки, медведи, енотовидные собаки. Не говорю уже о лисицах, — рассказывал мужчина с седой щетиной. — Это хорошо, когда есть хищники — это свидетельствует, что экосистема здорова.

В его рассказах «чернобыльские» места сразу становились более привлекательными. «Дуга» казалась не просто огромной радиолокационной станцией, а «очень красивым геометрическим объектом уровня Эйфелевой башни». Арка над четвертым энергоблоком — «символом смирения радиоактивной руины». А сама зона отчуждения — «историей колоссального технического и экологического успеха».

― А какая в этих градирнях акустика! — показывал он на огромные охладительные башни недостроенных пятого и шестого энергоблоков ЧАЭС. — Оркестр там так интересно звучал бы, все мечтаю организовать концерт.

Этим оптимистом был Сергей Мирный. Он мог бы показаться оторванным от реальности мечтателем, если бы не два факта. Первый — Мирный знает, где какой уровень радиации в зоне был вскоре после взрыва и какой сейчас. И второй — влияние облучения он прочувствовал на себе, когда в июле и августе 1986 года участвовал в ликвидации аварии.

«Дуга». По словам Мирного, администрация зоны отчуждения раньше считала объект «просто вертикальной кучей металлолома» и планировала его разобрать.

Каролина Ускакович / «Бабель»

Опыт ликвидации и 25 рентген

Свой опыт ликвидатора Мирный описал в книгах, в том числе в «Хуже радиации» и «Живой силе». Информация далее — частично из них.

Мирный управлял взводом радиационной разведки, который фиксировал уровень излучения в конкретных местах. Обычно работа выглядела так: команда из трех человек на БРДМе отправлялась по заранее определенному маршруту вблизи от ЧАЭС. Один в команде — водитель. Другой, дозиметрист, должен вылезти из «броника», измерить показатель радиации на уровне земли, потом на уровне пояса — так называемый фоновый — и озвучить их. Третий человек в команде записывает показатели и определяет место следующей остановки. Мирный обычно был третьим.

Если дозиметр показывал фоновый уровень до 5 миллирентген в час — «радиации, считай, нет». От 5 до 50 мР/ч — респираторы можно не надевать. До 500 — обычные рабочие условия. В местах, где радиация приближалась к 1 рентгену, уже старались не задерживаться. В то время самые высокие уровни загрязнения, кроме самой АЭС, фиксировали в «рыжем лесу» — там излучение достигало 15 рентген. При этом 0,7 миллирентгена, зафиксированные на территории населенного пункта, считалось основанием, чтобы отселить его жителей.

Знак при въезде в «рыжий лес».

Sean Gallup / Staff

Завершив смену отмыванием «броника» от радиоактивной пыли на специальном пункте, Мирный с командой возвращался в военный палаточный городок в «предзоннике» — области в нескольких километрах от Чернобыля. После ужина, сидя за столом местной «ленинской» палатки с бюстом вождя и телевизором, он открывал «Журнал учета доз радиоактивного облучения первой роты радиационной разведки». Надо было внести в таблицу данные облучения подчиненных Мирного за последние сутки. Здесь восприятие радиации менялось — она превращалась в валюту.

По советским нормам, доза радиации, которую ликвидатор получает в течение суток, не должна была превышать 2 рентгена. На бумаге так и было: Мирный вспоминает, что наибольшее число, которое он видел в соответствующей графе, — 1,95. Реальные дозы часто были выше, поэтому избыток фиксировали на специальном листочке с надписью «Долги». Оттуда руководитель брал дополнительные рентгены, когда в какой-то из дней его подчиненный, например, оставался на дежурстве в лагере — там радиационный фон был «всего» 0,3 мР/ч.

Затем суточные показатели суммировали: если выходило более 17 рентген, ликвидатор мог претендовать на государственную помощь. После 25 рентген он покидал зону и возвращался в гражданскую жизнь.

Свои 25 рентген Сергей Мирный получил на 35-й день службы в зоне. Оформив необходимые документы в «экс-населенном пункте Чернобыль», где на боковых улицах пахло вином из-за никем не собранных забродивших фруктов, Мирный вернулся в Харьков. Тогда ему было 27 лет.

В Харькове он продолжил работать химиком в научной лаборатории, как до аварии на ЧАЭС. Там провел и следующие 10 лет, в течение которых все сильнее ощущал: с восприятием аварии и ликвидаторов в обществе происходит что-то не то.

1986 год, вертолет распыляет над местом аварии вязкую жидкость, чтобы в воздухе осталось как можно меньше радиоактивной пыли.

Wikimedia

«Еще вопрос, кто от кого больше пострадал — я от радиации или она от меня»

― В течение всех тех лет пресса много писала об ужасном влиянии радиации, о ее многочисленных жертвах. Да, радиация опасна и принесла немало страданий. Но все же ее влияние казалось преувеличенным, — вспоминает Сергей Мирный в разговоре с «Бабелем» уже сейчас, в апреле 2021-го.

Как один из примеров он приводит распространенный тогда тезис о том, что облучение приводит к импотенции. Но у себя он таких проблем не наблюдал, знакомые ликвидаторы тоже не жаловались. У них рождались здоровые дети. И вообще у большинства ликвидаторов проблем со здоровьем было не больше, чем у остальных людей.

― Конечно, были те, кто получил большие дозы радиации в первые дни после аварии. Серьезные проблемы со здоровьем бывают у тех, кто работал в непосредственной близости от четвертого энергоблока, — говорит Мирный. — Но таких людей несколько тысяч, тогда как в целом ликвидаторов было от 600 до 900 тысяч. У большинства из них нанесенный радиацией вред можно сравнить с ожогом или, например, переломом руки. Люди прошли это — и продолжают жить обычной жизнью. Работа в зоне была лишь эпизодом, который в общественном сознании делают чуть ли не главным событием их биографий — при этом драматичным.

Сергей Мирный.

Каролина Ускакович / «Бабель»

Частично, по мнению Мирного, к этому причастны сами ликвидаторы. Поскольку за развившиеся из-за облучения болезни государство предоставляло выплаты и дополнительные льготы, многие участники работ в зоне отчуждения обратились с соответствующими заявлениями в государственные структуры.

― В жаргоне «чернобыльцев» есть фраза «получить связь». То есть подписать у врача справку о том, что причиной какой-то болезни человека является радиация, — говорит Мирный. — При этом научно доказать связь радиации и определенного заболевания часто невозможно: нет механизма, нет опыта.

Такие обращения, по мнению ликвидатора, повлияли на статистику последствий аварии. Она, а также общий шок от первой в мире подобной катастрофы привели к тому, что ликвидацию последствий взрыва на ЧАЭС стали считать частью истории поражения. Но Мирный убежден, что это — история успеха.

― Люди смогли снизить уровень радиации в тысячи раз, — эмоционально говорит он. — Например, мы в радиоразведке обнаружили участок с высоким уровнем облучения. После нас приехала бригада, сняла верхний слой почвы, тогда меряем снова — и радиация уже в десять раз меньше. Когда меня сочувственно спрашивают, пострадал ли я от «Чернобыля», я отвечаю, что это еще вопрос — кто от кого больше пострадал. Потому что в результате, в том числе и моей работы, «Чернобыля» стало меньше.

К 1996 году у Мирного накопилось немало вопросов по поводу восприятия обществом последствий аварии на ЧАЭС и результатов работы ликвидаторов. Ища ответы на них, он решил получить второе высшее образование — и поступил в Центральноевропейский университет в Будапеште, на кафедру наук и стратегий в сфере природоведения. Результатом учебы стала работа под названием «Здоровье ликвидаторов аварии на ЧАЭС как психосоциальная травма».

У этой работы есть приложение — проект создания Чернобыльского мемориального парка. «Когда мы говорим о политике памяти касательно катастрофы и о психологической травме, которую она вызвала, нельзя не заметить, что самый выразительный памятник этому событию — собственно, сама чернобыльская зона. Сейчас это неприступная, неизвестная и опасная «черная дыра» — как на карте, так и в общественном сознании. Даже саркофаг — беспрецедентная работа, защитившая окружающую среду от высокорадиоактивной руины, — сейчас из-за недостатков сооружения часто подается как поражение. [...] Изменив концепцию этой территории, мы сможем изменить и память о трагедии, и ее психологические последствия», — пишет Мирный в приложении.

Работа была издана в 2001 году. Через пять лет ликвидатор начал воплощать свои идеи в жизнь.

На втором плане — «Арка», или новый безопасный конфайнмент.
Фрагмент карты зоны отчуждения и обязательного отселения.

На втором плане — «Арка», или новый безопасный конфайнмент. Фрагмент карты зоны отчуждения и обязательного отселения.

Каролина Ускакович / «Бабель»

Туризм, комиксы и зона отчуждения как объект мирового наследия

В 2006 году харьковский театр «Арабески» представил в Киеве спектакль «Чернобыль ТМ». Сергея Мирного, на тот момент уже киевлянина, пригласили на мероприятие в качестве почетного гостя: материалом для спектакля стали также и его книги. Там он познакомился с представителями общественной организации бывших жителей Припяти. Несколько раз в месяц эта организация возила желающих в зону отчуждения — тогда как раз зарождался чернобыльский туризм. Мирному предложили стать гидом, он согласился. С одной стороны, это был заработок, с другой — возможность поделиться с другими своим взглядом на события 1986 года.

Одним из таких туристов стал Ярослав Емельяненко.

― Он просто поиграл в «Сталкера», и ему стало интересно посмотреть, — вспоминает Мирный. — Сразу его запомнил, с живыми такими глазами парень.

После тура Мирный и Емельяненко продолжили общаться. А в 2008 году создали свою туристическую компанию. В рамках общественной организации, по словам ликвидатора, многие идеи воплотить не получалось, а новую компанию ничто не ограничивало.

― Тогда тема туристических поездок в зону отчуждения еще была полутабуированной, не привыкло еще общество к такому. Я предлагал осторожно назвать компанию Chornobyl veterans tour, чтоб и туризм, и индульгенция в руках: мол, мы ветераны, отстаньте от нас, — говорит Сергей. — А Ярослав сказал: «Пусть будет просто «Чернобыль тур». Подумали — и согласились, красиво звучит название.

Именно «Чернобыль тур» организовал поездку журналистов, упомянутую в начале статьи. Тогда, в 2019-м, чернобыльскую зону уже посетили 125 тысяч туристов, из них сто тысяч — иностранцы. К началу пандемии поток туристов в зону ежегодно рос в полтора-два раза. Компания Мирного и Емельяненко на этом рынке — ведущий игрок.

На контрольно-пропускном пункте «Дитятки», главном въезде в зону отчуждения со стороны Киева, стоят два киоска. В них продаются десятки брендированных «Чернобылем» товаров: черное «чернобыльское мороженое», светящиеся в темноте «радиоактивные» презервативы, чашки с изображением объекта «Укрытие» и знаменитого колеса обозрения в Припяти, которое так и не заработало. Эти киоски принадлежат «Чернобыль туру».

Часть ассортимента киоска.

NurPhoto / Contributor / Getty Images

В сентябре 2019 года Антин Мухарский и «Чернобыль тур» выпустили книгу для подростков «Костяк из Чернобыля». Там зона «предстает не столько местом страшной аварии, сколько сосредоточением украинской мистики, «местом силы», связанным одновременно с космосом и прошлыми поколениями. Таким образом автор предлагает новый взгляд на Чернобыльскую катастрофу, трансформируя ее из трагедии в новый яркий исторический, культурный и мистический памятник на карте Украины», — отмечается в пресс-релизе.

Также туроператор основал «Чернобыльский университет», цель которого — готовить гидов и «изменить существующий взгляд на Чернобыльскую зону и события 1986 года». В некогда заброшенном дворе возле своего офиса на Андреевском спуске компания открыла Chernobyl hub — площадку для показа тематических фильмов и дискуссий. Там обсуждали, в частности, сериал Chernobyl, благодаря которому в 2019-м поток туристов в зону отчуждения вырос на 20 процентов.

Кадр из сериала Chernobyl.

Chernobyl

А ровно четыре года назад Мирный сделал шаг, который может изменить не только восприятие зоны отчуждения, но и ее будущее. Вместе с коллегами он предложил государству подать объекты в зоне отчуждения на внесение в список Всемирного наследия ЮНЕСКО.

― Тогда было заседание национального комитета ICOMOS, Международного комитета по мемориальным объектам и местам. Я сделал доклад, сказал: вот есть объекты, они соответствуют критериям — надо подаваться. У этого будут такие-то положительные стороны. К моему удивлению, поддержали единогласно, — вспоминает Мирный. — За четыре года мы государство, мягко говоря, «достали» — и сейчас Минкульт уже собирается подать предварительную заявку в ЮНЕСКО.

Какие объекты зоны должны войти в список — еще предстоит решить. По словам собеседника «Бабеля», предварительно речь идет о «Дуге», центре Припяти и, возможно, четвертом энергоблоке ЧАЭС.

― Еще хотим внести «рыжий лес» как объект природного наследия, — говорит Мирный. — Но пока есть проблема, потому что критерии ЮНЕСКО «заточены» на сохранение нетронутой природы, а там природа и ее уникальность уже постантропогенны.

Каролина Ускакович / «Бабель»

Обычно после подачи предварительной заявки несколько лет уходят на исследования и конференции, написание отчета по объектам, которые предлагается внести в список, определение четких границ этих объектов и ответственных за них организаций. После этого государство подает окончательную заявку.

Какой, по мнению Мирного, может стать Чернобыльская зона в будущем?

― Вокруг центральной части, наверное, так и будет заповедник, созданный пять лет назад. Под зоной и в городе Чернобыль — где, кстати, уже «дочернобыльский» уровень радиации — следовало бы создать больше мест для проживания, обустроить отели. Только без «новоделов», потому что есть всякие умники, которые говорят: «Вот, мы сейчас там канатную дорогу зашарашим». Но не за тем туда едут, — рассуждает ликвидатор. — Славутич имеет все шансы стать научным центром с филиалами не только украинских, но и мировых университетов. Центр Припяти стоит законсервировать и сохранить, а остальные районы города могут разрушаться естественным образом — этот процесс очень интересен для экологов.

Что касается самой ЧАЭС, по одному из планов — так называемой концепции зеленой лужайки — станцию планируется полностью разобрать, захоронив радиоактивные объекты. Мирный против этого — считает, что так Украина потеряет один из своих самых известных и интересных миру объектов.

― Это могло бы стать еще одним этапом ликвидации аварии — превратить территорию в арт-объект, — говорит он. — Конечно, с учетом радиационной опасности и всемирным конкурсом. Хотя есть идея, что можно нарисовать на «Арке». Старый саркофаг.

Каролина Ускакович / «Бабель»