Беларус Дмитрий Лукомский неделями прятался от милиции (в лесу!), пережил пытки, но успел уехать в Украину. Хотя еще два года назад даже не был оппозиционером. Вот его история, которая больше похожа на кино

Автор:
Антон Семиженко
Редактор:
Дмитрий Раевский
Дата:
Беларус Дмитрий Лукомский неделями прятался от милиции (в лесу!), пережил пытки, но успел уехать в Украину. Хотя еще два года назад даже не был оппозиционером. Вот его история, которая больше похожа на кино

Каролина Ускакович / «Бабель»

На маске Дмитрия Лукомского из Гомеля ― логотип «Страны для жизни», на сумке ― значок с надписью Free Belarus. Два года назад он не был оппозиционером и работал звукорежиссером в местном колледже. Год назад он уже отсидел свои первые «сутки» и ездил с командой Светланы Тихановской по югу Беларуси. После — прятался от силовиков в лесу, менял сим-карты, участвовал в протестах, пережил пытки и едва успел убежать из страны. Сейчас он живет и работает в Днепре. Почти все его соратники уже в тюрьме. По просьбе «Бабеля» Дмитрий Лукомский рассказал свою историю от первого лица.

Слева — Дмитрий Лукомский. Справа — корреспондент «Бабеля» Антон Семиженко.

Каролина Ускакович / «Бабель»

О заработках в Беларуси

Раньше я был предпринимателем, в торговом центре продавал обувь — New Balance, Timberland. С каждым годом торговля шла все хуже — народ нищал. Но сильнее всего по бизнесу ударила сертификация: власть решила каждую пару новой обуви облагать акцизом. Бизнесмены поехали на встречу к президенту, это мало что дало. Лукашенко не любит предпринимателей: и челноками нас обзывал, и говорил, что мы деньги лопатой гребем. После его фразы, что «через несколько лет я пожму руку последнему предпринимателю», стало понятно, что лучше выйти из бизнеса.

И я занялся свадьбами. Купили со знакомым аппаратуру ― и он сидел на звуке, а я был ведущим. Но и тут сказался экономический кризис. Если раньше нормой была свадьба на 50—60 гостей, то в 2015-м пошли свадьбы человек на 10—15. Что они по цене могут предложить? Копеечные суммы. В какой-то момент выгодней стало просто в аренду аппаратуру сдавать. Образовалось свободное время ― и я нашел еще одно занятие.

Школьная подруга предложила мне поработать звукорежиссером в Гомельском колледже народно-художественных промыслов. Зарплата в колледже копеечная, но график свободный и есть льготы по налогам. И там оказался очень приятный коллектив, хотя руководство и полные ябатьки. Сразу обязали вступить в профсоюз, единственный и официальный. А с зарплаты очень много взносов — за газеты, которых я в глаза не видел, в какой-то непонятный «Фонд мира», в Общество спасания на водах, в Красный Крест, который в Беларуси по своим собственным стандартам работает.

А еще у нас в колледже был избирательный участок.

Здание колледжа.

Wikimedia

О выборах

Голосовать приходят в основном те, кого согнали с работы ― военные, менты, МЧСники, учителя, врачи и рабочие заводов. Ну и бабушки с дедушками, для них это как праздник. Часто они даже не понимают, за кого голосуют и зачем. Одна бабушка при мне сказала, например: «О, я буду голосовать за самого молодого», ― и выбирает человека с самой поздней датой рождения. Или: «Этот на моего зятя похож, проголосую за него». Или еще популярная тема: «Я проголосую за того, который был, потому что он уже все знает».

Рассказываешь про сменяемость власти ― «это все происки Запада». Показываешь видео на YouTube ― «это фейки». Научил их Лукаш этому слову. А большинство беларусов на выборы не ходили никогда. В прошлом году я сильно удивился, узнав, что для многих 40-летних президентские выборы 2020 года были первыми, на которые они пошли.

Чтобы как-то привлечь людей, на избирательных участках устраивают ярмарки с концертами. У нас продавали пирожки, водочку в столовой по низкой цене ― прямо в колледже наливали. Колледж выпускает постельное белье, его в дни голосования можно купить с хорошей скидкой. Люди приходят, быстренько галку поставили ― и пошли за водкой. За танцы и музыку отвечали мы.

Misha Friedman / Stringer

Об оппозиции

Я сам в оппозиции не был. Да, была обида [на власть] за бизнес ― хотелось развивать обувной магазин, так на старте сразу придушили. Но я смирился. А тут с каждым годом все хуже и хуже. В колледже люди, чтобы хоть что-то получать, работали на полторы-две ставки.

В 2019 году появился видеоблогер Сергей Тихановский ― тоже из Гомеля, тоже бывший бизнесмен, пострадавший от государства. Зацепил он своими роликами ― сначала о предпринимателях, а потом и на политические темы. И когда он начал собирать людей на улице, я сразу к нему примкнул. Стал вовлекаться, мелькать на видео ― и заметил, как постепенно от меня отворачиваются знакомые. Очевидно было, что из страха.

Сергей Тихановский.

YouTube

Первая большая акция

В 2020 году многих гомельчан зацепила идея с флагштоком. И на 9 мая мы запланировали акцию ― показать, что в городе есть и другое мнение. Митинг планировался на 100—150 человек ― это для Гомеля немало. Но за несколько дней до этого Сергея Тихановского задержали и перевезли в ИВС. Седьмого мая запустили фейк, что его сильно избили и он в госпитале. Мы под госпиталь: «Пустите нас, покажите». Разобравшись в ситуации, извинились, но раз уж собрались, устроили акцию.

Вскоре подошли менты с рупорами, кричат: «Разойдитесь, акция несанкционированная». Опытный человек из нашей команды мне говорит: «Я жену предупредил, что сегодня домой, скорее всего, не вернусь». То есть, что будут задержания ― с учетом накала и того, что давно уже не трогали, бывалые это понимали. А со мной на акции как раз моя жена впервые. И только благодаря ей меня в тот день не задержали.

С Виолеттой мы познакомились в колледже. Она все обижалась, что я много времени стал акциям уделять ― они в выходные проходят как раз, ей одной скучно. Захотела со мной пойти. «Хорошо, ― говорю. ― Тогда снимать будешь». Я часто занимался съемками с акций, в этот раз передал технику ей.

Подъехал ОМОН, людей в первом ряду начали «винтить». Я оборачиваюсь к жене, машу ей рукой ― мол, убегай. Она, наоборот, идет ко мне. Подбежал к ней: думаю, может денег на маршрутку нет. В итоге решили вместе уходить от омоновцев, чтобы спасти отснятое. Чудом ускользнули, вышли к пешеходному переходу, а там стоит УАЗик с ОМОНом. Собрались разбегаться, но омоновец в окне УАЗика помахал рукой ― мол, нафиг их. Наверное, за журналистов нас приняли из-за камеры: тогда прессу еще особо не трогали.

Misha Friedman / Stringer

Первый побег и арест

Виолетте понравилось: адреналин, приключение. Я же понимал, что менты этого так не оставят. И действительно, на следующий день мне звонит бабушка, у которой я прописан, и говорит, что меня ищут люди в штатском. И к матери пришли чуть ли не с обыском. Я понял, что надо уходить на дно.

Сначала прятался дома, на съемной квартире. Когда был знак, что они могут выяснить адрес, то без объяснений попросил знакомого увезти меня в другой город. Там заночевал, и когда Виолетта написала, что ночью было спокойно, включил геолокацию на телефоне, позвонил оттуда, а потом выключил телефон и вернулся в Гомель. Это был верный расчет: меня начали искать в том городке. А у нас было несколько спокойных дней ― пока не похитили Виолетту. И с ее телефона позвонили мне: «Если не приедешь ― у нее будут проблемы, а тебя мы все равно поймаем».

Они угрожали ей изнасилованием. Продержали ее три часа, но в итоге выпустили, выведав наш адрес. С того момента у нас под окнами круглосуточно стояла машина со слежкой. Еще одна такая под домом у матери, и еще одна ― у бабушки.

Виолетта и Дмитрий летом 2020-го.

Dmitriy Lukomskiy

Перемещался я пешком по железным дорогам ― Гомель так построен, что их в каждом районе много. Когда стало слишком опасно ― уехал в другой город к родителям жены. Там я пробыл больше недели, с сим-карты родственников связывался в мессенджерах с женой, читал новости в интернете. И когда прочел, что Тихановского выпустили и он дал несколько резонансных интервью ― решил возвращаться. Думал, власть уже будет помягче. И приехал сразу в РОВД.

Они удивились: все это время по трем адресам была «наружка», а тут сам пришел. Объявляют мне арест, везут в суд, там быстренько, за пять минут ― даже слова не разрешили сказать ― дали 15 суток и повезли в изолятор.

Весь этот срок я просидел в одиночной камере, так со всеми «политическими» поступали. Это очень давило, но книги выручали ― хоть там и советские были в основном. Больше всего я боялся, что выйду, а в городе протест уже задавили. Но нет ― километровые очереди на сбор подписей за регистрацию Тихановского на президентских выборах.

Увольнение и уход в политику

Из колледжа меня уволили: мол, как это так, человек учит детей, а сам оппозиционных взглядов и от милиции скрывается. А гомельская команда Тихановских ― уже Светланы, поскольку Сергея посадили в тюрьму ― ездила с агитацией по небольшим городам области. Человека, который вел стримы, пришлось вывезти за границу: на него завели уголовное дело, «пришив» статью о распространении порнографии. Мне предложили делать стримы вместо него. Я понимал, что для меня история тоже может обернуться уголовным преследованием, но согласился, пошел ва-банк. И Виолетта вызвалась ездить с нами.

Нас встречали, как звезд. Я не был уверен, что в маленьких городах хоть десять человек соберутся, но приходили сотни. Женщины, чьи мужья уже спились, не найдя возможности реализоваться. Сотрудники библиотек и детских садов, которые работают как проклятые на полторы ставки. Молодежь, предприниматели ― да много кто был. С детьми и шариками приходили: это был и протест, и праздник для них, ведь там больше ничего не происходит. Еще мы давали всем возможность высказаться ― и когда к микрофону подходил условный идеолог школы и начинал хвалить Лукашенко, остальные сами кричали «гáньба». При этом было ощущение, что это затишье перед бурей.

Надо же было откуда-то деньги брать ― так что все это время я подрабатывал на свадьбах. Иногда спал по пару часов, потому что с акции ехал на свадьбу, а потом — на следующую акцию. Виолетта тоже продолжала параллельно в фотосалоне работать. Так что, когда 2 августа мы возвращались из последней перед режимом тишины поездки, то думали, что наконец-то сможем отоспаться.

Гомельская команда Светланы Тихановской, которая ездила по области. Виолетта и Дмитрий — соответственно третья и четвертый слева. Сейчас четверо человек на фото — в тюрьме, двое в Польше и двое в Украине.

Dmitriy Lukomskiy

Побег в лес

И только мы приезжаем домой, пишет знакомый, что, мол, надо встретиться. И настаивает: «Это больше надо тебе, чем мне». Я вспоминаю, что у нас с ним есть общий знакомый ― мент, которому я как-то помог по-свойски. Еду, хоть и ночь. И первое, что он мне говорит при встрече: «Положи телефон на лавочку и отойди на пару метров». Я сразу все понял. Мы с Виолеттой попали в список на задержание. Еду домой, начинаю собирать сумку. Жена в истерике ― устала, и у нас коты, она привязана к ним. Но другого выхода нет.

Я сообщил нашим, что будут «брать». Все мужики [из гомельских активистов] на ближайшие дни ушли из домов. Нам дали «пустые» сим-карты, нашли квартиру. Локация была отличной: сразу за зданием РОВД, в котором меня ищут. Но вскоре к нам подселили Татьяну Каневскую, доверенное лицо Тихановской. Ее уже усиленно искали, и я понял, что вскоре нас и здесь вычислят. Надо разделяться.

В эти дни была встреча гомельской команды со Светланой Тихановской ― обсуждали действия после победы, переходный период. Мы были уверены в победе ― я не сомневался, что Гомель мы «возьмем». Но нам надо было продержаться на свободе до выборов. Я купил в спортивном магазине палатку и все, что надо для выживания, и уехал в лес, к реке. Мне нужен был доступ к воде, чтоб, если не будет пресной, кипятить эту. Жену сначала увезли в другое место, но она спустя сутки попросилась вернуться ко мне. Так мы начали жить в лесу.

Лагерь Лукомского в лесу. Он натянул по его периметру веревки и даже сделал несколько капканов для возможных нападающих.

Dmitriy Lukomskiy

Тушенку и макароны я закупил по дороге, другие продукты подвозили «незасвеченные» ребята. Еще они заряжали мне пауэрбанк. И до выборов я сидел тихо и смотрел, как наших «принимают». А к нашему подъезду 8 августа утром приехал автобус ОМОНа, и у всех входящих-выходящих проверяли паспорта.

В лесу неплохо жилось ― можно было купаться, оздоровился даже немного. Вроде и прятались, а вроде и клево. Девятого августа я пошел смотреть на акцию [протеста после оглашения предварительных результатов выборов, на которых якобы победил Лукашенко]. Виолетте сказал: «Следи за лагерем. Со мной ехать не нужно, потому что будет бойня». Сам еще не понимал, чем все закончится и что могу сделать я. Но хотел быть на месте.

Гомель после выборов

В центре города уже были и автозаки, и люди в белом ― это наша отличительная черта была. Много молодежи, но нет никакой координации. Сопротивляться еще не привыкли: только прижмут менты ― сразу бегут. Я стал в сцепку, крыху сделали противостояние, показал другим, что можно отступать спокойно. Послепил ментов налобным фонарем и пошел в лагерь дожидаться развития событий. По пути замечая, что на дорогах все меньше автомобилей: похоже, власть перекрывает въезд в город.

Десятого августа нам сообщили, что слежки под подъездом больше нет ― ментов забрали на усиление ― и мы с Виолеттой отправились домой за велосипедами и кое-какими вещами. Взял балаклаву, любимый ножик и лопатку, чтоб обустроить лагерь, рацию ― и мы поехали через город. И сразу у центрального универмага я почувствовал острый запах крови. Там жестко «погасили» людей. И что больше всего меня поразило ― по проспекту Победы ездит «газелька» с открытой боковой дверью, и в ней сидит мент с ружьем. Это выглядело, как в фильмах о Второй мировой, когда фашисты оккупировали какой-то город.

Хотел остаться, но Виолетта была в шоке от увиденного, так что я отвез ее в лес, а сам решил завтра вернуться в город. Перед этим увиделся с другом из футбольных фанатов. Тот рассказал, что в некоторых городах фанаты хорошо держат оборону. В Пинске вообще неплохо погоняли ментов, туда даже вертолет вызывали, чтобы город удержать. Тогда это меня приободрило.

Задержание

На митинге я сначала ездил на велосипеде, следил за толпой. А потом меня добила ситуация: мусор бежит за двумя пацанами лет по 16. Бьет одного дубинкой в спину, тот падает ― и, казалось бы, все, нейтрализовал человека, арестовывай его. А он начинает его лупить. До сих пор помню лицо этого парня. А толпа просто стоит и ничего не делает ― хотя могли бы просто прогнать мента, он бы сам убежал. Я начинаю жестко орать на мента, бросаться к нему. А толпа меня удерживает: «Не беги туда, тебя не поддержат, тебя тоже возьмут». Я расстроился, поехал дальше, но на меня уже дали ориентировку. Выскочил УАЗик мне наперерез, я вывернул руль подскользнулся на краске пешеходного перехода и упал.

Меня сразу начали жестко бить. Я еще пытался дать отпор ногами, но когда подбежали еще менты, понял, что только усугублю ситуацию. Меня отвезли в Центральный РОВД ― и, как только узнали фамилию, сразу оживились. «Лукомский? На четвертый этаж его». У них от этажа зависела жестокость: чем выше, тем хуже. Четвертый этаж был верхним.

Misha Friedman / Stringer

Пытки

Еще до леса я записал фейковое видео, что уехал в Украину ― чтобы немного отвадить от себя [внимание]. И вот мне, уже избитому, связали руки сзади моим ремнем и повели на четвертый этаж. Мент кричит: «Какого х*я ты приехал из своей Украины? Польские деньги привез, с*ка?» Ну и бьет по почкам, по ногам.

На этаже сразу поставили на колени. После меня бьют ногой в спину, хватают за воротник, тянут по длинному коридору. Вдоль него стоят человек двадцать омоновцев ― в форме, с касками. «Сейчас тебя ждет «карусель», ― говорят. И начинают бить: ногами, руками, дубинками ― всем, чем можно. За ту ночь я терял сознание около десяти раз.

Я был готов ко многому, но за какие-то определенные действия. А ведь я же, по сути, ничего не успел сделать ― разве что потрепал им нервы. Снимал протесты на видео, выкладывал их ― и все. А у меня ноги от побоев распухли так, что спортивные штаны на них были растянуты как лосины. Лицо все было опухшее ― правда, там синяков почти нет. Наверное, отечность спала, потому что лежал на холодном полу.

Когда я потерял сознание, меня отнесли ко всем. Там в ряд лежали люди ― «елочкой» так называемой, когда ноги врастопырку и голова предыдущего упирается в задницу следующего. Руки связаны за спиной ― у меня правая так затекла, что потом полдня просто висела ― думал, что сломали. Лежать надо лицом в пол, иначе бьют. Многих склоняли, как я понял, [заявить о своей причастности] к уголовным [преступлениям]. По мне же ходили, специально наступая на косточки на щиколотках. Следов не остается, но боль жуткая.

Издевались не только омоновцы, но и обычные мусора. Кричали: «Вы что, перемен захотели?» Нацепили на меня значков разных радикальной направленности ― мол, я экстремист. Один значок отвалился, мент подобрал его, расстегнул зацепку ― и иглой мне прямо в ягодицу. А на тот момент все отбили уже так, что боли просто не ощущаешь. И то, что я не кричал, мента задело ― он начал иглу проворачивать. Ну я уж крикнул. А мент зашелся смехом, довольный весь.

Следы побоев Дмитрия на пятый день после пыток.
Следы на седьмой день.

Следы побоев Дмитрия на пятый день после пыток. Следы на седьмой день.

Dmitriy Lukomskiy

Мне повезло: уголовку не пришили, оформили по административной статье. Не разбили телефон, а часто разбивали. Многих побили сильнее, чем меня, особенно если находили ножи, рации, балаклавы. Я тогда подумал: хорошо, что нас не задержали днем раньше, когда в рюкзаках у нас были маска и ножик. Часть вещей была в рюкзаке Виолетты ― что было бы с ней?

В РОВД делали все, чтобы людям было как можно хуже. Один задержанный попросил воды ― его побили так, чтобы все слышали, и спросили: «Еще кто-то здесь воды хочет?» Женщин тоже били, причем милиционеры-женщины. С некоторых шутки ради срезали волосы.

Часам к трем утра, еще разочек избив, меня затащили в кабинет составлять протокол. Я вижу, на полу лужа крови и отчетливо видно пару выбитых зубов. Менты прикалываются: «О, это ты здесь кетчуп разлил?» Потом меня перетащили на третий этаж: сам идти туда уже не мог. Там не били ― так, пинали просто. Я «отключился» и очнулся уже в ИВС, на «сутках». Завели в камеру ― там все «политические». Я расстелил на полу матрас, уснул. Следующие несколько дней провел там.

В РОВД Лукомского заставили подписать заявление о том, что претензий к поведению милиции у него нет. Поскольку правой рукой шевелить он не мог, писать пришлось левой.

Dmitriy Lukomskiy

Освобождение

С каждым днем все больше чувствовалось, что режим продавливают. В стране включили интернет, люди начали выкладывать видео побоев и вся Беларусь увидела, какая это была жесть. Помню, в какой-то день нас вывели в коридор: говорят, пришла помощь от Красного Креста ― того, на который у меня в колледже взносы собирали. И что за помощь? Служащий открыл целлофановый пакет: «Кому надо зубная щетка? Кому влажные салфетки?» Еще кусочек мыла, туалетная бумага, какие-то сухарики ― вот и все, что там было.

Пятнадцатого августа нас выпустили. А за воротами ― толпа с БЧБ, все хлопают, фоткают. Я сперва подумал, что это провокация, начал ломиться обратно. Но потом увидел знакомых и они успокоили: таки продавили власть. Вокруг атмосфера чуть ли не торжественная: множество волонтеров с едой, обнимают, поддерживают, развозят всех по домам. Первое, что я спросил у знакомых: «А где Лукаш? В СИЗО? В Гааге?» Я был уверен, что люди уже победили.

На следующий день в Гомеле был огромный митинг, и когда флаги на площади заменили на БЧБ ― это такой праздник был, я не верил своим глазам. Думал, ну все, до победы остались только технические моменты.

Misha Friedman / Stringer

Побег в Украину

Но это была только пауза, власть перегруппировалась и собралась с силами. Встреча с мэром Гомеля, на которой я должен был показать свои побои, не состоялась: нас разогнал ОМОН. Наши лидеры продолжали говорить, что протест должен быть исключительно мирным, но я не думаю, что они все еще были правы.

В сентябре меня опять задерживали на «сутки» за участие в марше. Потом позвонили Виолетте и пригласили в РОВД. Я сначала не планировал уезжать из страны ― думал снова уйти в лес. Но когда менты позвонили еще раз и сказали прийти нам двоим в качестве свидетелей по уголовному делу ― я понял, что потом мы станем подозреваемыми и нас могут посадить надолго. И я позвонил матери: «Мы ночью уходим. Корми котов, все дела».

Мы собрали долларов триста, купили билеты и спокойно автобусом легально выехали. Я знал, что киберпартизаны «положили» онлайн-базу, и надеялся, что нас не «пробьют». А может, власти выгодно было, чтобы побольше людей уехали.

Приехали в Чернигов, сняли гостиницу ― и непонятно, что делать дальше. К счастью, знакомые волонтеры подсказали местную организацию, которая предоставляет убежище для таких, как мы. Там мы прожили четыре месяца. Ждали переезда в Польшу, но не сложилось. В итоге мне помогли найти работу в Днепре ― в общественной организации, которая помогает фронту, переселенцам и в реабилитации военных. Мы решили остаться в Украине.

Виолетта перед украинским пропускным пунктом. Только что пара спокойно выехала из Беларуси.

Dmitriy Lukomskiy

Об образе Украины в беларусской пропаганде

Мы в лукашенковскую пропаганду не верили, но она даже подсознательно влияет на людей. Думали, что в Украине все печально: хаос, бедность. А оказалось, что в Чернигове населения в два раза меньше, чем в Гомеле, а торговый центр там вдвое больше нашего центрального, где мы обувь продавали. Виолетта сейчас тоже работает в фотосалоне, и ее зарплата в два раза выше, чем была в Гомеле. Да, продукты дороже, но у них качество получше и выбор больше.

По моим ощущениям, в Украине чуть больше хаоса на личном уровне, чем в Беларуси. Иногда назначаешь встречу, и для человека в порядке вещей опоздать на полчаса. Но в целом все очень неплохо. Сейчас я планирую делать видеоблог с рабочим названием «А как в Украине». Ведь беларусов постоянно пугают: «Вы что, хотите, чтобы как в Украине?» И они боятся, что если протестовать, то уровень жизни упадет еще сильней. Я хочу показать, что все не совсем так. Это будет мой текущий вклад в протест.

Дмитрий и Виолетта с видом на жительство в Украине.

Dmitriy Lukomskiy

О деле Протасевича

Интервью Протасевича я видел. Уверен, что его пытали. При таком уровне пыток, как там ― абсолютно любой человек расскажет все что угодно. Особенно если учесть, что там в заложниках находится его девушка.

Кроме того, после лета условия в ИВС стали хуже. Если раньше был хоть тоненький матрасик, то теперь нет и его, люди спят на кроватях из сваренных прутьев. Особо буйным могут поставить в камеру ведро с хлоркой ― и люди выдерживают считанные часы, им разъедает слизистые. Снаружи это не всегда видно, но страдания ужасные. И не стоит забывать, что я был в обычном РОВД. А Протасевич сидит в СИЗО КГБ Беларуси. Все, кто там сидел, говорили, что это самое страшное, что может быть.

Свободная журналистика — прививка от диктатуры. Поддержите «Бабель» донатом!